Эван Макгрегор признался, что в молодости был большим любителем женщин, и рассказал о том, что заставило его стать верным семьянином.
Вы можете загрузить свою фотографию
 |
Встречи наши стали немного чаще, и всякий раз мы вроде бы искренне друг другу радовались. Для Даши нашлась творческая работа где-то на окраине города. В ней стало меньше этой вычурной цыганистости – она не приутихла, но как-то очень грамотно смягчилась, контрасты перестали быть резкими, а из усложнившихся полутонов – от краски ли или от новых жизненных обстоятельств – взгляд ее стал мягче, нежнее что ли. Эта Даша не стала бы корячиться на стульях, разыгрывая провинциальную фамм-фаталь.
Тогда же я и с Машей познакомился поближе. Пиво с ней пили; обсуждали ее карьерный рост в компании, куда она поступила чуть не на следующий день после переезда; говорили об общих знакомых, которых, оказывается, имелось достаточно.
Я даже слово это выговорить не могу, а ты… Нельзя так про людей говорить. За спиной.
В ней стало меньше этой вычурной цыганистости – она не приутихла, но как-то очень грамотно смягчилась.
Даша права оказалась. Этот город и Маше пошел на пользу. Она сделалась строже, отутюженней. Всякий раз, глядя на нее, я вспоминал это изысканное старинное слово – «гарсоньерка», которое, по правде говоря, означает не человека, а холостяцкое жилье, но звучание его подходило графичному облику новоиспеченной москвички.
В тот раз мы были вчетвером. Маша с Дашей, я и еще знакомая девушка, которой лень давать имя – она примечательна только одним своим глупым испугом. Мы были в кино, потом сходили выпить кофе. За столом я много говорил, как всегда бывает со мной после хорошего фильма. Я раскладывал по полочкам свои впечатления. Даша вставляла что-то дельное, что ей, как дипломированной артистке, было очевидней. Не отставала и безымянная девица.
Маша помалкивала, чем только раззадоривала мое красноречие – мне вдруг захотелось узнать, о чем она думает. Но вот пришло время. Маша посмотрела на Дашу, чуть дрогнув стриженным белым хохолком, та спешно засобиралась. Они пошли к машине, а мы с той, безымянной, к метро отправились.
Маша посмотрела на Дашу, чуть дрогнув стриженным белым хохолком, та спешно засобиралась.
– У них любовь, – сказал я.
Моя спутница выкатила глаза.
– Ты хочешь сказать, что они…?
– Они молчат по-другому…
Она перебила:
– Я даже слово это выговорить не могу, а ты… Нельзя так про людей говорить. За спиной.
– А что в любви плохого? – сказал я.
Она зря меня не дослушала. Молчание любящих иное, оно естественное, оно, как пленкой, прикрывает и долгие задушевные разговоры, и понимание между людьми, которое из этих разговоров возникло. Но она не стала слушать. Испугалась, затряслась – как будто любовь бывает стыдной.
Не бывает.
В рубрике «Женщина глазами гея» читайте также:
|
