Диана Арбенина: «Своим детям я желаю много трудностей»

Лучше печь хлеб, чем выступать

Когда жизнь на сцене только начиналась, я вообще ничего не боялась и делала все бессознательно. Сейчас – ужасно боюсь. Бывает, стою в кулисе и долго думаю – выходить или нет. Как-то даже дошло до казуса. Перед концертом мы проводили время в кулисе с моим техником. Я постоянно говорила «Боже мой! Почему я не пеку хлеб? Они уже все со смены пришли, вернулись и все уже испекли. Они свободны, а мне только выходить на сцену. Зачем я это все сделала?!»

Моя прекрасная группа узнала об этом нытье и подарила мне хлебопечь, с подтекстом «Замолчи уже, и пеки хлеб на досуге»!

Я не стала меньше волноваться, но стала осторожнее в своих стенаниях. Рада своей нервной системе, что она волнуется постоянно. Ведь тот, кто не волнуется, выходя на сцену – уже все сказал. А если все сказал – надо уже быть дома.

Юлия Волкова: «Чтобы наказать детей, лишаю их планшета»
Подробнее

Писала стихи, слушала «Крем»

Я родилась в 1974 году и с раннего возраста начала изучать музыкальный мир вокруг себя. Дома родители постоянно включали Чайковского. Развивали музыкальность до такой степени, что я ее возненавидела. Потом потребовалось много времени, чтобы я опять к ней вернулась. У родителей в машине всегда была итальянская эстрада: Тото Катунью, Рики и Повери и другие сладкоголосые исполнители. Когда в коллекции появился Борис Борисович Гребенщиков, я стала интересоваться его музыкой. Мы жили на Крайнем Севере, и до нас иногда доходили пластинки и маленькие кассеты. Дисков еще не было. У меня был самый модный и продвинутый парень. Ему присылали записи. Как-то пришла маленькая кассета с карандашной надписью «Крем». Мы ее поставили и стали слушать «Крематорий». Я долго думала, что группа «Крематорий» называется «Крем». Потом появились Высоцкий и Окуджава. А позже я стала играть на гитаре, и стало происходить все то, что происходит.

Я писала стихи и песни обо всем, что было важно. Мой друг как-то сбил человека на пешеходном переходе. Сбил чудовищно. Я смотрела на него и думала: «Как он может теперь жить, не приведи Господь». Этому я тоже посвятила стих.

В 1993 году появились «Ночные снайперы», и мы играли в Питере и в его окрестностях. В Выборге был наш первый полноценный концерт. Это был театр кукол на 100 человек. Билет стоит 10 рублей, а у нас вообще не было денег. Но в ту пору они и не были нам нужны, только на еду. После концерта мы увидели деньги, которые мы заработали: в память врезалась стопка мятых десяток, и каждая пахла по-разному. Мне казалось, каждая купюра пахла не человеком, который отдал свои кровные за то, чтобы быть здесь, а она пахла работой, которой он занимался. Если меня спросят, помню ли я свой первый концерт, я помню эти червонцы. Я представляла, что в зале у нас сидят горняки, шахтеры и люди, которые тяжело эти деньги заработали. Они их отдали, чтобы послушать, как я пою, поэтому я должна петь как будто в последний раз. С тех пор для меня чудовищно видеть, что человек поет под фонограмму. Ему зритель отдал свои деньги и видит просто открывающийся рот. Ведь если я не умею петь, надо пойти поучиться, если болею, надо пойти вылечиться. Зачем врать? Внимание и доверие публики – это как доверие детей.