$1 000 000 переживаний

Спасибо Оксане Робски и Ксении Собчак за их учебное пособие «Zамуж за миллионера, или Брак высшего сорта». Мы прочитали – очень познавательно. Почти так же, как откровенная история из жизни Арины П., которая, вопреки всем правилам, сама подала на развод с очень богатым человеком, который ее страстно любил.

10 самых богатых женихов планеты

жизнь богатого человека
жизнь богатого человека

РОМАН АБРАМОВИЧ $19,2 миллиарда 39 лет. Отдавший после развода жене Ирине около 10 миллиардов (это если верить слухам), Абрамович все равно остается одним из богатейших людей планеты.

СЕРГЕЙ БРИН$12,9 миллиарда32 года, создатель империи Google. Сделал сногсшибательную карьеру – из бедных студентов в президенты.

ЛАРРИ ПЕЙДЖ $12,8 миллиарда33 года, второй коронованный принц империи Google, которому недолго оставаться холостяком (он официально помолвлен). Впрочем, помолвка никого ни к чему не обязывает.

МИХАИЛ ПРОХОРОВ $4,4 миллиарда39 лет. Любите ли вы Куршевель, как его любит Михаил Прохоров, главный светский холостяк, генеральный директор и совладелецкомпании «Норникель»? Тогда вперед!

АНДРЕА КАЗИРАГИ $3 миллиарда 22 года, потенциальный наследник княжества Монако (после принцессы Каролины). Красив, как король-Солнце.

ФАД ХАРИРИ $2,7 миллиарда25 лет, сын премьер-министра Ливана, убитого в прошлом году. Учится в Париже на дизайнера, но с таким же успехом мог бы работать дворником. Папины деньги все равно лежат в банке.

АЛЬБЕРТ ТУРН УНД ТАКСИС $2 миллиарда23 года, профессиональный немецкий князь, самый молодой миллиардер планеты из одной из старейших аристократических семей мира.

РУСТАМ ТАРИКО $2 миллиарда44 года. Владелец компании «Русский стандарт» и прекрасной виллы на Сардинии, а также самой быстроходной моторной лодки в Средиземноморье. Если не водка, то хотя бы катер стоит вашего внимания.

ИГОРЬ ЯКОВЛЕВ $970 миллионов 41 год. Президент компании «Эльдорадо», его империя включает около тысячи магазинов. Разведен, уже есть сын. Главное, чтобы в семейной жизни этот человек не руководствовался принципом «Территория низких цен».

ГАРРИ ВИНДЗОР $90 миллионов 23 года. Бабушка-королева занимает 75-е место в списке самых богатых женщин мира. Оставит ли она внуку хоть четверть состояния?

Пусть браки заключаются на небесах – разрушаются они совершенно точно на земле. Честно говоря, я не знаю, почему семьи стали умирать все чаще и чаще. Вдруг мы утратили какой-то очень важный секрет – тот самый, благодаря которому мои родители до сих пор гуляют, взявшись за руки, после пятидесяти лет брака, такого долгого, что уже ясно, что он закончится только вместе с самой жизнью. Мои родители вместе, я выросла в непроницаемом для бед коконе абсолютного семейного счастья. Так почему же и я, и сотни, тысячи, сотни тысяч женщин все чаще кладут в потайное местечко для документов (туда, где живут метрики и дипломы, ветхие справки и просроченные загранпаспорта) свидетельство о разводе?

«Отрицательный опыт – тоже опыт, – говорила бабушка, щедро смазывая йодом мои расквашенные об асфальт детские коленки. – В другой раз будешь знать, что падать с дерева – больно». Я ревела от йода и обиды, но по деревьям все равно лазила – ну как же, ведь это так интересно. (Бабушка, кстати, прожила с дедом почти сорок лет, а когда его не стало, еще двадцать с лишним лет провела в одиночестве – деятельном, упрямом, абсолютном одиночестве, полном банок с вареньем, кустов селекционных пионов и никому не видимых слез.) Так что у меня была идеально правильная семейная ролевая модель, но и это не спасло мой брак. И сейчас, когда после развода, на котором я настаивала с такой яростью, будто речь шла о жизни и смерти, прошло достаточно времени, я прекрасно понимаю, что разрушило нашу с мужем семейную жизнь. Это сделали деньги. Деньги, которых было слишком много.

Не думайте, что сейчас я расскажу вам тошнотворную историю из цикла «богатые тоже плачут». Кстати, вы не поверите, но действительно плачут – лично для меня это стало настоящим открытием. Прекрасно помню, как я однажды ехала домой – вернее, меня везли домой, ведь богатая женщина всегда существует в пассивном залоге, ее возят, одевают, охраняют, ее холят, из субъекта она становится объектом, очень дорогим, но объектом. Для существа, остро осознающего собственную одушевленность, это быстро становится настоящей пыткой. Так вот, меня везли домой на отчаянно дорогой машине, и все было как в дешевеньком дамском романе с рассыпающимися страницами – и водитель в костюме и при галстуке, и телохранитель с настоящим пистолетом под мышкой, и норковая шуба такого простого кроя, что даже неофитам было ясно, что она стоит немногим меньше однокомнатной квартиры, и черный жемчуг такой величины, что никто не мог даже предположить, что он – настоящий. И я, находясь в этом эпицентре женских грез, плакала. Да что там плакала – рыдала так, что у телохранителя от смущения и отчаяния багровела шея, плакала, потому что муж опять накричал на меня, грубо, при всех, ни за что, как на нагадившую в углу комнатную собачку. Он вообще все время кричал – не только на меня, а в принципе. И не потому, что не любил. Просто большие деньги – они ведь приходят только к людям определенного склада, большие деньги завоевывают, их добиваются, за них сражаются насмерть. И эта война не прекращается даже тогда, когда денег становится так много, что не о чем больше мечтать. Вот мой бывший муж и воевал, они все воевали – круглые сутки, всегда, со всеми. И особенно с теми, кто не мог или не хотел ответить ударом на удар.

Кстати, вы любите черный жемчуг? Вообще-то он редко бывает действительно черным. То есть совсем черным-черным – как, например, женское отчаяние. Или ночное небо над маленьким частным пляжем где-нибудь на Бали. У настоящего черного жемчуга много оттенков – от серо-стального (с розоватым живым бликом) до густо-графитового, отливающего густой подвижной синевой. Да что там, у меня есть серьги даже с темно-коричневым жемчугом – и стоит только повернуть голову, как каждая жемчужина на мгновение становится лиловой. Это такая игра, понимаете? Жемчуг живой. Ему отпущена всего какая-то сотня лет – и жемчуг прекрасно знает об этом. Впрочем, сто лет – огромный срок. Жемчугу может не повезти гораздо раньше – он может умереть от плохих взглядов, дурного настроения; он может потускнеть и покончить с собой – потому что у его хозяйки злое или просто вдребезги разбитое сердце.

Мой бывший муж обожал черный жемчуг. В ту пору, когда мы были вместе, он дарил мне исключительно его – на праздники, годовщины, просто так. Мой придворный ювелир (разумеется, у меня, как у любой богатой дамы, был свой придворный ювелир), открывая один за другим бесконечные бархатные футляры, как-то с детским удовольствием сказал: «У вас, Арина Матвеевна, черного жемчуга, как у дурака – махорки!» Я помню, мы с ним тогда очень смеялись над этой фразой – будучи богатой и замужней, я, конечно, не только плакала, но еще и много и охотно смеялась. Правда, по большей части со своими придворными. Домработница, водители, садовник, личная охрана, ювелир, косметолог, массажист – господи, как мне было трудно с ними поначалу! Они, взрослые, некоторые даже совсем седые, называли меня по имени-отчеству (знаете, как это непросто – в двадцать с небольшим лет из Ариши в один миг и навсегда превратиться в Арину Матвеевну?), они зависели от моих капризов и настроений, ведь мой кислый вид мог означать увольнение без выходного пособия, а гнев – страшно даже подумать, что. Они очень старались мне угождать. И конечно же, они ненавидели меня, потому что я была барыня, а они – прислуга. Это было не просто тяжело. Это было ужасно.

Никогда и ни с кем я не старалась подружиться так отчаянно, как с этими людьми, – и я с ними подружилась. Они не сразу, с трудом, но поверили, что я не выскочка, не сучка, не алчная стерва, не хозяйская жена, а живой человек. Нормальный. Судя по тому, что все они до сих пор звонят мне не только по праздникам, но и просто так – поболтать, я сумела убедить их в том, что большие деньги не всегда навеки уродуют людей. Но мне самой дружба с ними далась огромной и трудной кровью. Я никогда не капризничала, не ныла, не дулась и не злилась при своих придворных – чтобы они случайно не приняли это все на свой счет. Учитывая, что, став богатой, я не оставалась одна практически ни на секунду, это было невероятно тяжело. Отсутствие одиночества – это вообще такая отдельная мука, а ведь я еще и старалась всегда быть ровной, милой и ласковой – со всеми, кто меня окружал.

Знаете, что еще было трудно вынести? Несвободу. Вынужденную, навязанную несвободу, прикрытую, конечно, заботами о моей же безопасности, но… О боже, мои маршруты планировались заранее, будто маршруты президента! В любом публичном месте в туалет за минуту до меня входил телохранитель – мужчина-телохранитель в женский туалет! Никогда не забуду, как это было унизительно и глупо. Мои друзья знали, что ко мне больше нельзя бросаться при встрече с воплями радости – это заставляло охрану нервничать, так что друзей скоро стало меньше, а затем они и вовсе сошли на нет, потому что трудно дружить с человеком, которого нельзя просто обнять при встрече или пригласить в парк, на скамейку – почитать стихи и выпить портвейна – не настоящего португальского порто, а дешевого, крепкого, красного вина, от которого так радостно колотится сердце и так трогательно заплетается язык. И совсем уж невозможно дружить с человеком, у которого есть все. То есть, без преувеличения – все.

Новые друзья как-то не случились. Став богатой, я попала в очень странный мир, где мужчины баловали женщин – беспощадно, как кукол, и так же, как кукол, беспощадно презирали. А женщины… О, богатые женщины – это отдельная история. Оксана Робски, эта плачущая душа отечественного гламура, в одном из интервью как-то обронила фразу, за которую я щедро простила ей и безнадежные, словно школьное сочинение троечника, тексты, и совершенно зверское выражение хорошенькой мордочки. Робски сказала, что среди рублевских жен дурочек нет. Совершенная правда – добираются до официальных вершин вожделенного брака только самые мозговитые, выносливые и терпеливые особи. Дуры могут рассчитывать только на разовый вклад (во всех смыслах этого слова), а долговременные инвестиции, фамилию супруга и строку в завещании получают лишь лучшие из лучших.

Но знаете, кого еще нет среди рублевских жен? Хороших людей. За долгие девять лет своего брака я не встретила ни одной хорошей женщины – доброй, не изломанной, чистой, просто веселой. От их болтовни о тряпках, поездках и мужьях хотелось повеситься, от их ненавидящих взглядов – кричать. Никто и никогда в этом элитном женском цветнике не говорил о снеге и свете, о том, как здорово пинать ногами опавшие осенние листья, о том, как несовершенен этот совершенный мир.

Как-то раз, поздно вечером возвращаясь с очередной невыносимой, как зубная боль, тусовки, я увидела сквозь тонированное и бронированное стекло автомобиля маленькую кофейню с окнами от пола до потолка. За одним из окон, словно в освещенной сказочной витрине, стоял столик, за которым сидела парочка. Парень и девушка. Между ними стояла вазочка с пошлой розой и два бокала вина. Парень гладил девушку по руке, а она смеялась, встряхивая густой, как у пони, челкой. Это была жизнь – такая настоящая и счастливая, что у меня первый раз в жизни сильно и страшно заболело сердце.

«Давайте остановимся, Алексей Иванович, кофе попьем вон там», – попросила я водителя, ни на что особенно не надеясь. Водитель с охранником переглянулись. Мне показалось – с жалостью. «Нельзя же, Арина Матвеевна, – виновато сказал охранник, – вы сами знаете, что нельзя». Я кивнула головой, потому что мне действительно было нельзя – ни кофе в этой ночной кофейне, ни вина, ни розы, ни счастья, ни доверительной болтовни. Ничего. То есть вообще. Совсем. И мы поехали дальше, оставляя позади свободную, заманчивую, необыкновенную жизнь. Целую жизнь. Мою.