Когда они уходят...

Мириться сейчас

«В те три недели, которые я безотлучно провела у постели умирающей матери, меня ни на минуту не оставляло это ощущение – «сейчас или никогда», – рассказывает 52-летняя Анна. – Я не могла простить маме того, что она никогда не заботилась обо мне по-настоящему, а себя винила за то, что не была «хорошей дочерью». Чем хуже ей становилось, тем мучительней и неотступней были мои переживания. В какой-то момент я почувствовала, что просто обязана обо всем с ней поговорить… и призналась, что в юности регулярно воровала у нее деньги. Она решила, что этим-то и объясняются все наши последующие нелады. Я видела, что ей от этой мысли полегчало, но ведь главного мы все равно не смогли друг другу сказать…»

Трогательные сцены примирения детей и умирающих родителей, столь любимые кинематографистами, в действительности крайне редки. «В девяти случаях из десяти нам не суждено дождаться пресловутого «Я люблю тебя», в котором мы так нуждаемся, – добавляет Вадим Петровский. – Часто просто потому, что умирающий «выбирает» для своего окончательного ухода именно тот момент, когда рядом с ним нет никого из близких. В этой ситуации дети чувствуют растерянность и даже обиду: они-то думали, что у них еще будет время пересмотреть прошлое. Однако реальность нередко обманывает их ожидания, оставляя в душе ощущение невольного промаха, ошибки…»

Для того чтобы избежать таких переживаний, многие психотерапевты настаивают на необходимости налаживать отношения как можно раньше, тогда, когда родители еще пребывают в добром здравии. «Начинать лучше с разговора, – отмечает Вадим Петровский. – Можно попросить родителей рассказать о вашем детстве – о капризах, нежелании идти в школу, о том, чем вы радовали и разочаровывали их, о надеждах, которые они связывали с вашим будущим, о том, подтвердили ли вы их ожидания... Слушайте, вслушивайтесь, кивайте и не оправдывайтесь. Гарантий, что отношения после такого разговора непременно наладятся, нет, но это лучшее, с чего можно начать восхождение к пониманию».

Первые в списке

Это долгий путь, который каждому человеку предстоит преодолеть одному, однако в нем и только в нем – залог подлинного примирения, лишить которого нас не сможет даже смерть. 34-летней Лизе довелось обрести подобный опыт. После того как у нее родился второй сын, она ощутила потребность возобновить отношения с отцом, оставившим семью, когда она была еще девочкой. С тех пор он практически не виделся с дочерью и постоянно конфликтовал с ее матерью – своей бывшей женой. «Это решение пришло ко мне исподволь, постепенно. Я много думала над историей своей семьи и в какой-то момент поняла, что уже не могу целиком и полностью принять сторону своей матери...»

Когда старший сын Лизы сказал, что хочет познакомиться со своим дедом, это словно повернуло выключатель. «Я поняла, что обязана встретиться с отцом, но мне сказали, что он в больнице, умирает. Я поехала к нему и, войдя в палату, узнала, что за несколько минут до моего прихода он скончался. В этот момент во мне словно прорвало плотину: я наконец смогла заплакать, заговорить с ним. Я осознала, что все эти долгие месяцы внутренних исканий подготовили меня к этой последней встрече. Все обиды были прощены – я смогла вернуться к тому неоспоримому факту, что он был и навсегда останется человеком, которому я обязана тем, что живу».

Для тех, кто остается в этом мире, уход из жизни отца или матери на символическом уровне становится вторым рождением. Отныне для них всегда будет существовать время «до» и «после» кончины родителей. Оставляя нас первыми в списке кандидатов на выбывание, наши родители дают нам последний урок: мы узнаем, что так же по-человечески смертны, а значит, и уязвимы, как они.

«Я помню о ней только хорошее»

«Ровно год назад умерла моя бабушка, с которой я прожила значительную часть своей жизни и которая в определенной степени заменила мне родителей, – рассказывает 30-летняя Виктория. – Не скажу, чтобы эта смерть стала таким уж потрясением: все шесть лет, на которые бабушка пережила деда, были по сути дела растянутым во времени тяжким и болезненным умиранием. Так что, когда ей стало совсем худо, мы были в общем готовы. Более того, после ее смерти мои с ней отношения странным образом улучшились: ушли куда-то жуткие последние годы, когда единственным, что могло доставить бабушке если не радость, то по крайней мере ощущение продолжающейся жизни, были мои и папины раздражение и обида, которые она из нас планомерно, как искру, высекала. Напротив, теперь я помню о ней только хорошее, я вспоминаю ее словечки, смешившие меня в детстве, я заново ощущаю то вулканическое тепло, которое от нее всегда исходило, я снова могу поговорить с ней, как с живой, – радость, которой я была лишена все последние годы ее реальной, физической жизни. Я рассказываю о ней сыну и чувствую, что она все еще где-то здесь, что она будет здесь, пока мы помним ее глаза, голос, смех.

А вот к чему подготовиться оказалось решительно невозможно, так это к ощущению смерти, стремительно качнувшейся мне навстречу. Нет, все понятно – срок моей конкретной жизни никак не зависит от того, сколько проживут мои родные, но чувство, что теперь мой номер – второй, что от смерти меня отделяют уже не два, а лишь одно поколение – моих родителей, оказалось очень сильным и... как бы так сказать... странным. Думаю, нечто похожее испытывали солдаты, стоявшие в центре каре и видевшие, как истончается под огнем строй их товарищей, поставленных с краев. За прошедший год я так и не сумела к этому в полной мере привыкнуть. Что ж, будем привыкать дальше».