Исповедь Людмилы Максаковой: «В жизни актера горечи бесконечны»

В стенах родного Театра имени Вахтангова актриса представила свою книгу воспоминаний «Мое горькое, горькое счастье». Woman's Day представляет отрывки из нее.

«Больше всего мне бы сейчас хотелось провалиться сквозь землю, так я смущена, – призналась на презентации Людмила Максакова. – Сразу оговорюсь, это не мемуары, ведь я больше рассказываю не о себе, а о людях, с которыми мне довелось общаться и работать. Название книги не оригинально, ведь у актера действительно в жизни больше горечи, чем удач. Удачи мимолетны, а горечи бесконечны».

Книга по-настоящему роскошна – большая, богато оформленная, с множеством иллюстраций. Интервью Людмила Васильевна практически не дает, так что тут как раз тот редкий случай, когда у читателей есть возможность узнать актрису и увидеть ее закулисную жизнь. Она рассказывает о годах детства и взросления, встречах с выдающимися людьми, своей театральной жизни и съемках в кино. Отдельная большая глава посвящена матери – певице Большого театра Марии Максаковой.

Саму книгу можно приобрести в книжной лавке Вахтанговского театра.

Отрывки из книги Людмилы Максаковой

…Итак, детская жизнь. В нашей квартире день начинался с тишины. Все домашние ходят на цыпочках: мама спит. Мы существовали в разных «часовых поясах», детское утро раннее, а мама спала до 11–12, ведь ее спектакли начинались в 8 вечера, заканчивались в 12 ночи, после них всегда шел разбор с двумя-тремя очень близкими друзьями и сестрой, подробный анализ каждой фразы, каждой ноты. Так всю жизнь…

…Когда я позже разбирала мамины бумаги, нашла листок из перекидного календаря (на столе всегда стоял перекидной календарь со списком дел и забот на каждый день), и там, в день смерти Макса Карловича (мужа Марии Максаковой), карандашом сделана одна неровная строчка: «Умер мой дорогой…»

…Мама была абсолютно неприступной женщиной, блоковской Незнакомкой. Граница, отделяющая ее от мира, была столь ощутимой, что никто и никогда не мог и не смел нарушить этот образ с «траурными перьями». Да, как ни странно, много было траура в жизни этой женщины, но никто и никогда не знал до конца ее тайны, того, что чувствовала и исповедовала только она одна. Что означала эта суровая сдержанность? Можно только строить догадки. Семнадцати лет вышла замуж за 50-летнего вдовца и, как пушкинская Татьяна, до его смерти осталась ему верна. Был ли в ее жизни еще кто-то, подобный тому, кому писала письмо Татьяна? У красивой, блестящей актрисы поклонников не могло не быть, но мы ничего не знали об этом, не знаем и не узнаем никогда. В наше болтливое время, когда не только любовь, но и малейший флирт становится достоянием всех и вся, понять это трудно. Великая тайна жизни и любви горела в ней огнем и жгла ее сердце. Но проникнуть туда было невозможно…

…Мне было двадцать лет!.. Помимо театра появилось кино, стала сниматься. Кино – Бог, киномир – мечта, фестиваль в Каннах, гастроли с театром в Италии, Греции, Австрии. Я закружилась в этом вихре без оглядки. После спектакля, вместо того чтобы отдохнуть, приготовиться к завтрашней репетиции, – очередная компания, споры, болтовня, острословие. У меня дома все было по-другому. Мама даже по телефону говорила редко, только по делу и коротко, если хотела с кем-то поговорить, приглашала домой, и это был разговор с человеком и его глазами, а не с телефонной трубкой. А мне звонили без конца, и я часами висела на телефоне, обсуждая то да се, теряя даром драгоценное время. Мама терпела и молчала и только один раз сказала спокойно и тихо: «Как ты себя растрачиваешь! Зачем? Ведь человеку отпущен определенный запас сил, и он не так велик. Ты сейчас сгоришь. Как будешь жить дальше?» Но правота ее слов мне стала ясна гораздо позже...