Дневники Шарапова: «Высоцкий никогда не извинялся»

О неудачах

«17 мая 1978 года – мой провал на съемке и в кабинете МУРа (построенный павильон на Одесской киностудии). Не получалась сцена, когда Шарапов доказывает Жеглову невиновность Груздева, подозреваемого в убийстве своей первой жены.

Бились-бились, репетировали-репетировали, но сцена у меня не шла – хоть тресни. Все были подавлены… Мне было страшно смотреть в глаза моих товарищей…

18 мая 1978 года. Опять работаем над вчерашней сценой. Высоцкий сегодня улетает в Москву. У него завтра спектакль на Таганке. Господи! Я всю ночь не мог заснуть. Такого бреда, чтобы я зубрил текст, и, только что повторенный, он вылетает из памяти, а из него выпадают буквы… О-о-о… На съемочную площадку я пришел со страхом, такого за собой не помню. У меня дикий зажим, я себя ненавидел, а это уже истерика. Нет, так нельзя. «Собраться! Спокойно собраться, не надо горбиться…» – настраивал я себя, и дело к концу рабочей смены пошло. Я «проскочил» два места, на которых постоянно спотыкался. Я ожил. Я стал свободен, как всегда, когда хорошее дело ладится… Все хорошо! Надо только снять еще один чистый дубль, но наши осветители спешили, выключая осветительные приборы, говоря с колосников, что съемочная смена кончилась. На увещевание группы, что сцена получается, мол, мы ее сейчас вторым дублем снимем, еще десять минут… В ответ сопение, «светляки» артачились… Высоцкий, лежавший на диване с закрытыми глазами, вдруг взвился и, скрипя сапогами, вышел на середину кабинета. Своей луженой глоткой он выдал бригадиру осветителей короткую тираду из ненормативной лексики. Он применил со знанием дела доходчивую и действенную форму принуждения. Сработало. Свет зажгли. Сцену сняли за двадцать минут. Спасибо Семенычу!

19 мая 1978 года я был у себя в номере гостиницы «Аркадия». Мне было невесело. Сегодня будут снимать сцену с Векшиным (арт. Леонов-Гладышев) перед его убийством и после в нашем муровском кабинете. Они простые. Высоцкий не улетел в Москву. Это тоже была некая уловка, чтобы усилить меру моей «ответственности», глупость какая-то, чуть в гроб меня не вогнали этой «ответственностью». Сегодня сняли очень быстро… Я в актерской профессии уже шесть лет… Ко мне благосклонны миллионы зрителей. Это мой ДВЕНАДЦАТЫЙ фильм, и никогда мне не было так тяжело, неуютно.

…На внутренней стороне обложки сценария я записал, как я себе понимаю моего героя, как ощущаю его и что для меня в Шарапове главное: «Интеллигент и перед хамом часто пасует… Враг там, за линией фронта, понятен и доступен… Часто прощает, потому что воистину милосерден, великодушен… не может понять компромисса Жеглова: вред сейчас ради счастья завтра! Враг и врун, и «яркая» личность здесь, к сожалению, приносят боль и разочарование…»

Сейчас, перечитывая это, вижу, что писал одинокий, растерянный человек, есть еще только примерное нащупывание образа, но и сейчас я затрепетал, все вспомнил!

Стук в дверь моего номера.

«Да, – крикнул я, – открыто!»

Дверь распахнулась, вошел Высоцкий.

«Чего делаешь? – спросил он и, увидев у меня на телевизоре непочатую бутылку сухого, покрутил ее в руках, рассматривая этикетку. – Это что, вино? А почему закупорена?»

«Один не пью», – ответил я.

«Хорошо! Не умрешь от аллергии».

«То есть?»

«То есть если пьешь один, то аллергия может наступить, удушье, пятна… В результате – смерть, а рядом никого… Помочь некому. Давай открою».

«Открой», – растерялся я.

Так «долго» со мной он еще не говорил.

Он взял со стола перочинный ножик и штопором быстро вынул пробку.

«Чего ты там написал?» – кивнул он на раскрытый сценарий.

«Могу прочитать», – предложил я.

«Давай. Только на донышко мне плесни».

Я плеснул. Дно чуть-чуть прикрылось вином. Он отвел мою руку с бутылкой: «Читай».

Я прочитал. Лицо у него стало жесткое, сосредоточенное: «Мура все это. Вот она-то тебя, поди, сбивает… А вообще я не пью, заметил?»

Он поставил стакан на стол.

«А это мура! – повторил он. – Понимаешь? Это играть нельзя. Ладно, Володь, до завтра, отдыхай», – и вышел из номера».