Я все понял про них довольно поздно, зато разом. Новое знание явилось, как нежданный гость – звяк, а вот и мы. Маша и Даша. «Вы прямо как сестры», – говорил я, не особенно раздумывая, насколько слова мои близки к истине.

Писатель Довлатов называл женские слезы самым настоящим оружием, которое нужно запретить - как нервно-паралитический газ или что в этом роде. По мне, так женская истерика еще страшней. По той простой причине, что обуздать ее, эту истерику, совершенно невозможно.

Был день. От сквозняка по большому залу почты летали серые бланки – словно осень репетировали. Очередь была недлинная – всего-то четыре человека – но выглядела каменной. Люди стояли недвижимы – и седая неряшливая старуха у основания, и парень в зеленой куртке, и лысый мужик в черном пальто. Последним я томился.

Из всех жен Владимира Петровича я знаком с двумя – второй и третьей. Первую знаю только по фотографиям. Эта изящная смуглянка с короткой темной стрижкой была его первой, еще студенческой, любовью и матерью его первого ребенка. «Вовка-пароход делает деньги и детей», – поведала мне Инна, родная сестра Владимира Петровича.

И еще одна. И ведь давно уже не дева. Говорит: «Ну, какая оперетта? Скажи! Лучше бы я его не видела. Он испортил мою жизнь». Почему? Отвечает: «Испортил, и все». Упрямится. Хочет выглядеть злой, наглой, но вода-то течет. Похоже на стыдливый ручей в грязном февральском сугробе. Снег рыхлый, ноздреватый, но вода не знает еще куда ей бежать. Не знает, сочится понемногу.

Болтали о косметичках. Я сказал, что им по должности положено разбираться в демократии, потому что демократия – это подвижное равновесие, которое нужно все время выравнивать, и кому как не косметологу знать об опасности крайностей. «И слишком сухая кожа нехороша, и слишком жирная, – говорил я, – а идеальное ее увлажнение – это и есть искусство демократии».

Начальница моего друга – японка, и чем больше я на нее смотрю, тем отчетливее понимаю: будь я гетеросексуальным мужчиной, то отправился бы в какую-нибудь Осаку да вывез себе японскую подругу жизни.

Негритянка. Самая настоящая. Черная, до баклажанной синевы. Зовут Луиза. Мы с ней в соседних домах живем. Мы бы так и дальше издали друг другу улыбались, но однажды я увидел ее на костылях и спросил, что случилось. «Машина сбила», - сказала она, а я залюбовался ее зубами, крупными, ослепительно белыми.