Негритянка. Самая настоящая. Черная, до баклажанной синевы. Зовут Луиза. Мы с ней в соседних домах живем. Мы бы так и дальше издали друг другу улыбались, но однажды я увидел ее на костылях и спросил, что случилось. «Машина сбила», - сказала она, а я залюбовался ее зубами, крупными, ослепительно белыми.

Где она училась - не знаю, где работала – не ведаю. Я ее в глаза не видел и понятия не имею, как женщина выглядит, хотя это единственное, что меня в ней более-менее интересует. Наверное, стоило бы посмотреть, какую часть себя она передала по наследству. Женщина, которую я вряд ли когда-нибудь увижу, мне не нравится. А сын ее, Петя – очень.

Познакомились мы лет восемь назад и с того времени ни разу не поссорились. Мне как-то сразу стало ясно, что слушать нужно не слова, а смысл, причем это очень глубоко упрятанный смысл, далекий от словесной шелухи, которой она усеивала себя, как блестками. Она – философ. А еще пианистка.

Говорили, что она еврейка, но фамилия у нее была Иванова. Мы едва познакомились, как она навалилась, окружила - я будто даже имя свое назвать не успел. Раз – и уже оказался в центре этой несколько душноватой, но приятной, как пуховое одеяло, суеты.

Девочка милая, добрая и немного косолапая. Зад у нее нарос большой, выпуклый и ноги – под стать, силой налитые. Она ходит носками слегка вовнутрь, загребает ногами, словно подпинывая невидимый футбольный мяч.